Доступно и всерьез о людях и  взаимоотношениях между ними
Добро пожаловать в Socionics.org Войти | Регистрация | Помощь

Уникальное предложение: Типирование с Виктором Гуленко по Skype!.

Re: Какими бывают Жуковы?

  •  01/21/2012, 13:49

    тут скачала книгу её, но видимо отрывок, т.к. заканчивается её поступлением в Большой.

    надо признать, что и гама в ней увидела.

    пару отрывочков:

    Упрямая я была ужасно и настойчивая. Уж если чего захочу - подай, и кончено. И бабка давала. Конечно, я не требовала ни денег, ни каких-то невероятных вещей, об этом не могло быть и речи. Но вот нужно было мне настоять на своем во что бы то ни стало. Например, я хочу надеть новое платье, а мне не дают - на праздник надо беречь. Я - в рев, целый день могу реветь. В ванную, бывало, запрусь, сижу впотьмах на полу и реву. А бабке жалко - я-то слышу, как она за дверью мается. Тут вступает дядя Коля - он был педагогом в школе, где я училась:

    - Не смейте входить к ней!

    - А вы рады над сироткой издеваться!

    - Пусть ревет, не входите.

    - Еще чего, вас не спросила! Воспитатели!.. А я сижу - я и всю ночь могу сидеть. И вот начинаю воображать, как я здесь умираю и как они все будут плакать на похоронах... И вся обида уже забывается - не помню, с чего все и началось, жалею себя. Вижу, как лежу я в гробу, в белом платье, вся в цветах, а бабушка идет за моим гробом и плачет. И так мне становится ее жалко, и плачу я уже от жалости к ней.

    Такие истории повторялись довольно часто.

    - Ну, уперлась - хоть кол на голове теши! Вся в мать, яблочко от яблони недалеко падает.

    Что и говорить, характерец у меня, конечно, был не сахар. Но, кроме всего, с раннего детства, будучи подкидышем, я должна была защищать свое место в жизни. Я всегда болезненно чувствовала, что, имея обеспеченного отца, из милости живу на последние бабкины гроши. Меня, ребенка, это унижало, и я тем более старалась сохранить свое достоинство.

    Если же ставила перед собой цель - то шла напролом, отстаивая свою правду, свое право, и тут уж действительно - "хоть кол на голове теши".

    ---

    В школу ходила, потому что так полагалось, но после уроков - скорей на улицу с девчонками, мальчишками, бегать, играть до вечера. Подруг - в настоящем значении этого слова - у меня не было,я предпочитала играть с мальчишками, да и они меня любили - вероятно, за то, что не задавалась и никогда не жаловалась. Как равноправный с ними товарищ бегала по крышам, кидалась камнями, локти и коленки всегда в ссадинах и болячках, а иногда и нос разбит.

    ---

    Помню, что танцевать я не очень любила, но мне нравилось стоять у станка и делать красивые, плавные движения руками, держать спину, шею, изящно поворачивать голову. Или медленно, плывя, пройти по залу. Это вызывало во мне ощущение величавого спокойствия: я казалась себе царицей. Но для того, чтобы выразить все, что было во мне, все, что я чувствовала, - я нуждалась в слове.

    ---

     Однажды возвращаюсь с танцульки, думаю - поздно уже, прошмыгну потихоньку мимо дежурной. А меня - хвать! Взводный ждет, не спится ему, черту.

    - На губу за самоволку!

    Я уж не раз там бывала. Ладно, переоделась в форму и вниз, в подвал. Там воды чуть ли не по колено и льдинки плавают, а у меня резиновые сапоги совсем дырявые, ноги сразу промокли.

    - У меня сапоги дырявые, а здесь вода.

    - Ничего, на нарах отсидишься, не барыня.

    - Ах, так?!

    Снимаю сапоги - да ему в рожу:

    - Босиком буду стоять, все равно ноги мокрые!

    - Ты что, дура, - подохнешь!

    - Вот и хорошо - тебе отвечать придется. Ушел он, а я больше часа в ледяной воде простояла, не влезла на нары. Слышу - идет, новые сапоги принес:

    - Держи, артистка!

    Обычно за самоволку давали 3-5 суток губы, а мне, за то, что сапоги ему шваркнула, отвалили 10 суток на хлебе и воде. А я после ледяной ванны не то что не заболела - не чихнула даже: со злости, должно быть. Да еще с Петром на морозе нацеловалась - мне и тепло.

    Сижу два дня, а тут подошло 23 февраля - День Красной Армии. Наверху праздничный концерт идет, а какой концерт без меня - я во всем Кронштадте главный соловей. Джаз-оркестр меня ждет, в зале начальства полно, а гвоздь программы - в подвале с водой, как княжна Тараканова. Слышу - идут за мной.

    - Выходи, артистка, ждут тебя на концерте.

    - А я не пойду.

    - Как так не пойдешь? Приказано привести.

    - Попробуй приведи, если я идти не хочу. Как ни уговаривал - и похорошему, и с угрозами, - не пошла. Сижу на нарах, ноги под себя поджала, кругом - вода. Идет наш самый главный над бабами, начальник МПВО - довольно молодой, представительный такой мужчина. И бодро так, весело:

    - Ну, Иванова, выходи!

    Так, думаю, ЧП, значит: гостей полно, а десерта нету, иначе сам бы не пришел.

    - А чего выходить, мне и здесь хорошо.

    - Ну, ладно, брось, ждут там, поди спой!

    - Не пойду.

    Выламываюсь - знаю ведь, что позарез нужна.

    - Ну, брось ломаться! Не пойдешь - ведь мы и силой, под винтовкой выведем.

    А сам смотрит, как кот на сало, улыбается - видно, нравлюсь, - этакий светский разговор и обстановочка пикантная.

    Я ему в тон:

    - Вывести, конечно, под винтовкой на сцену вы меня можете, а только петь не заставите. Он же, как тетерев, хвост распушил:

    - Уж и не заставим?

    - Уж и не заставите.

    А сама думаю: полундра, спасайся, кто может!

    - Ладно, короче, сколько суток дали?

    - Десять.

    - Сколько отсидела?

    - Трое.

    - С губы снимаю. Давай наверх!

    Ну, тут я уж дунула без оглядки.

    ---

     Не имея своего жилья, я скиталась по углам, по знакомым. Чувство одиночества и заброшенности не оставляло меня, несмотря на то, что за мной ухаживали мужчины, вокруг было много молодежи, искавшей дружбы со мной; но я создавала вокруг себя стену, через которую люди не могли пробиться ко мне, а сама я не шла им навстречу. Эта черта была во мне всегда. Я просто физически чувствовала на себе броню. Жизнь научила меня всегда быть готовой за себя постоять, и с годами эта необходимость превратилась в потребность создать свою собственную крепость, быть независимой, недосягаемой. Иметь возможность закрыть за собой дверь.

    ---

     Она создала в этом жанре свой собственный стиль и царила на эстраде десятки лет. Из известных мне певиц я могу сравнить ее по степени таланта только с Эдит Пиаф, хотя по характеру дарования они совершенно разные: в Пиаф - надломленность, трагический надрыв, в Шульженко - мягкая лиричность, светлая женственность. После ее пения хотелось жить.

    ---

     - Дорогая моя, сейчас вам нужно думать не о пении, а о жизни. Я вижу, что вы не понимаете всей опасности своего положения, и потому обязан прямо сказать: счастье будет, если пневмоторакс вам поможет. У вас, попросту говоря, скоротечная чахотка, и я не могу гарантировать вам жизнь.

    И вот я - на операционном столе. Мысли мелькают, как молнии: "Поддуть легкое - конец пению, без пения мне не жить, значит, конец жизни..."

    Вижу - идут приготовления... врач держит большую трубчатую иглу... спиртом протирают мне левый бок...

    "Пытаться сохранить жизнь, чтобы влачить жалкое существование, не петь" никогда не петь, превратиться в те серые халаты... серые халаты... Да ни за что на свете! Лучше умереть!"

    С криком: "Не трогайте меня, не смейте, не смейте!.." - я соскакиваю с операционного стола, расталкиваю врачей и бегу прочь...

    С меня взяли подписку о том, что я отказалась от назначенного лечения, что всю ответственность за последствия своего решения беру на себя, и я вернулась домой.

    ---

    не для типирования, просто поразило:

     Подошло время мне рожать. Все знакомые женщины советуют:

    - Только не ходи в большую больницу, там сотни баб лежат и орут, там хоть "караул!" кричи - никого не дозовешься.

    Но куда же? Узнала, что есть небольшой родильный дом, кроватей на 60, но туда невозможно попасть. Мне и посоветовали: как начнутся схватки, ты прямиком туда, кричи, что первый раз рожаешь и никуда не уйдешь. Найдут, куда положить, у них всегда есть резервные места для важных персон. Так я и сделала. Чуть только у меня начались схватки, Марк меня и привез туда. Тут нам сразу же:

    - Мест нет, поезжайте в другую больницу.

    Я - в слезы:

    - У меня первые роды, я боюсь, а вдруг я на улице рожу!

    Вызвали врача.

    А у меня вдруг схватки совсем прекратились. Посмотрела она меня и велит ехать домой:

    - Рано еще, завтра будете рожать. Но к нам не приезжайте, я вас предупреждаю, - все равно не примем.

    Ну, что тут делать? Да не пойду я никуда, вот буду тут сидеть в коридоре, пока не рожу, - небось, не выгонят!

    Так я с 6 утра до 12 ночи и просидела в пальто на деревянной скамейке в коридоре. Ходят мимо меня целый день врачи, диву даются:

    - Что, все сидишь? А я свое тяну:

    - И буду сидеть, и не уйду, у меня первые роды, я боюсь...

    А няньки мне:

    - Да чего боишься-то? Не ты первая, не ты последняя. Иди домой, ночь уже!

    - Не пойду. А если что со мной случится - вы отвечать будете. У меня первые роды.

    В общем, поняли они, что делать тут нечего, и отвели меня прямо в родильную палату, где рожают уже. На резервную кровать не положили - невелика птица. Положили на стол, покрытый одной только простыней, на нем я и пролежала двое суток. Схватки начинаются - и пропадают: сил мне не хватает, худая я, изможденная. А вокруг меня - крики, стоны; какие там обезболивания, о таком от веку не слышали и не знали; не ори - и все тут. Смотрю - эта, рядом, рожает, ребенок идет, а мне страшно, я с головой закрываюсь простыней, чтобы не видеть. А другая родить не может, сил нет, смотрю - несут щипцы металлические, ребенка вытаскивать. Господи, помоги!

    Участились у меня схватки, стали сильнее. Губы закусываю: не буду кричать, ни за что не буду кричать! Нянька там была одна добрая, все ко мне подходила:

    - Ой ты родная моя, сама-то ребенок, куды тебе рожать! Что ж ты это мучиисси как долго! Ну, дай я тебя поглажу...

    - Погладь, тетя Таня, ой, не могу больше!..

    - Да ты кричи, кричи, легче будет! Ори громче...

    Нет, так и не крикнула ни разу.

    Родила я сына. Только успела лоб себе перекрестить - инстинктивно, в первый раз в жизни, - и больше ничего не помню. Начался у меня родовой припадок эклампсии (еще бы - восемнадцать часов в коридоре просидела да двое суток - на деревянном столе, глядя на рожавших) . Такой приступ, если захватывает он женщину во время родов, часто убивает и мать, и ребенка. Начинаются страшные судороги, все тело перекручивает так, что можно откусить себе язык, остаться на всю жизнь с перекошенным лицом или со скосившимися глазами - я таких видела. Да, видно, крестное знамение меня охранило - внешне не осталось никаких следов.

    Тогда-то я впервые подумала о Боге.

    Мальчика назвали Ильей - в память об отце Марка. Принесли мне сына кормить - он здоровущий, сильный, как взял грудь, так соски у меня и полопались. Грудница началась - нарывы на обеих грудях, высокая температура. А через девять дней выписали меня из больницы. Пришла домой - помочь некому, кто будет ходить за мной и за ребенком? Марк - мужчина, что с него спросишь? А тут и пеленки стирать надо, и сушить тут же, в комнате, и мне что-то дать поесть - я ведь ребенка кормлю.

    Лежу уже месяц, встать не могу - температура 40. Ребенок кричит - есть просит, а кроме груди, что ему дать? Подношу его к груди - и кричу, что есть силы, чтобы заглушить дикую боль. И так через каждые три часа. Раны на сосках не успевают затянуться - он их снова разрывает.

    В эти дни вдруг появился мой отец - узнал, что я родила, пришел навестить (пьяный, конечно!) с очередной своей женой. Посидел несколько часов - видел прекрасно, в каком я отчаянном положении, - и ушел. Эта чужая мне женщина, жена его, хотела остаться со мной, помочь, но он не позволил. А это спасло бы мне сына. Я уж и не возмущалась даже, у меня было одно-единственное желание закрыть глаза и умереть, чтобы не слышать криков моего несчастного мальчика. Чтобы не было больше этой проклятой жизни. Почему я не умерла тогда - до сих пор не понимаю.

    Кончилось тем, что ребенок получил отравление. Диспепсия, антибиотиков тогда не было, спасти не смогли. Он умер двух с половиной месяцев. Мы с Марком сколотили из досок гробик, обтянули белой материей, положили сына. Наняли машину, поехали на кладбище - помню, весна в том году была поздняя, шел снег, земля еще не оттаяла - трудно было копать могилку.

    А через две недели театр уезжал на гастроли, и меня, полуживую, Марк увез с собой. А что было делать? Дома-то еще хуже, ухаживать за мной некому, а ему работать надо.

    Чуть оправилась - опять работаю, как ломовая лошадь. Сейчас, когда пишу, не могу и представить себе, как же я все это вынесла? И было-то мне всего 19 лет.

    Вернулась с гастролей в Ленинград - в комнату, где уже не кричал мой сын. Кругом разбросаны его рубашонки, чепчики, пеленки... Так сжалось сердце дышать не могу. А был как раз сороковой день его смерти, и у нас, право славных, панихиду в этот день полагается служить. Конечно, мне об этом никто не говорил, и сама я не знала, но ноет сердце - места себе не нахожу (видно, ангельская душа его меня звала). Зову Марка на кладбище, а он, видя, в каком я состоянии, как я маюсь, не хотел, чтобы я туда ехала. Поссорились мы с ним, и поехала я одна за город. Лето уже, тепло.

    Народу на кладбище видимо-невидимо! Оказывается, большой церковный праздник - Троица. Я как вошла за ограду, так слезы у меня градом и посыпались. И к маленькому жалость разрывает, и к самой себе, что вот одна, без мужа, иду к сыну на могилку. Иду, задыхаюсь от слез, света белого не вижу... А кругом кто пляшет, кто поет - пьют, закусывают. Ну, праздник!

    Я же могилку найти не могу, потому что вокруг все изменилось. Когда хоронили мы его, земля была голая, а теперь всё в цвету. И чем дольше не могу я ее найти, тем больше находит на меня отчаянье, я в голос уже плачу. Хожу одна среди чужих могил и вою. Парни какие-то зовут:

    - Девушка, чего плачешь? Иди к нам - выпьем, веселее будет!

    Насилу отбилась от них. Наконец нашла могилу. По соседней - весной еще запомнила фамилию того, кто рядом похоронен. Как увидела маленький холмик без памятника, без креста - повалилась на землю и долго лежала так и плакала.

    Не знаю уж, сколько времени прошло. Вдруг кто-то зовет меня:

    - Никак Галя?

    Смотрю - тетя Таня стоит, та нянюшка, что все меня жалела в больнице, что я так долго родить не могла. Должно быть, кто-то был у нее тут похоронен.

    - Ой, милая, сердешная ты моя! Видать, робеночек-то твой помер?

    - Помер, тетя Таня, помер...

    - Да посмотри, на кого же ты похожа, худая-то какая, сама-то не больна ли ты?

    - Нет, не больная, тетя Таня, а только жить так тошно!

    Села она рядом, гладит меня по голове, по плечам:

    Ничего, милая, не убивайся, не горюй. Все во власти Божией... Бог дал, Бог взял...

View Complete Thread


visits

Community Server